Когда человек перестаёт быть сыном своей земли и превращается в меньшинство, вынужденное оправдывать само своё существование?

Эта книга начинается в Угарите, городе, сохранившем письменность и музыку на глиняных табличках. Она прослеживает историю сирийского побережья от древних цивилизаций и византийского мира через вторжение арабо-мусульманских армий к возникновению алавитского вероучения, его уходу в горы и тем фетвам, которые прошли сквозь века, чтобы вернуться в наше время языком религиозного отлучения, убийства и изгнания.

Доктор инженерных наук Бассам Исса соединяет историческое исследование с личным свидетельством. Он пишет не с отстранённой позиции, а опираясь на память человека, жившего внутри сирийских государственных институтов, наблюдавшего рост конфессиональной риторики, покинувшего свою страну в 2014 году из опасения за семью и затем из изгнания следившего за тем, что происходило на побережье, в эс-Сувейде и в остальных районах Сирии.

Книга не защищает никакую политическую систему и не возлагает ответственность за действия отдельных людей на всю религиозную общину. Напротив, она разбирает по частям тот нарратив, который свёл сирийское государство к одной конфессии, превратил каждого отдельного алавита в обвиняемого по наследству и одновременно предоставил экстремистским группировкам религиозный язык, позволяющий оправдывать коллективное наказание.

Этот вопрос достигает и принимающей страны: что происходит, когда экстремист приносит с собой ту самую фетву, от которой он бежал, и использует свободу принявшего его общества против самого этого общества?

От Угарита до вооружённого блокпоста, от глины, сохранившей первую мелодию, до пули, которая спрашивает человека о его конфессиональной принадлежности, эта книга пытается вернуть принцип, более древний, чем все религии и государства:

Человеку не нужна фетва, чтобы родиться, и ему не должно требоваться вероучение, чтобы ему позволили остаться в живых.

Это книга о Сирии. Одновременно это книга об идентичности, памяти и религии, когда она превращается во власть, а также о необходимом пути от господства вероучений к государству, в котором человек стоит выше фетвы.

Иногда человек устаёт не от работы, а от необходимости каждый день догонять мир, который движется быстрее души.

Зима здесь приходит не только в города.
Со временем она учится жить и внутри людей.

Самое страшное происходит не тогда, когда человек ломается.
А тогда, когда он продолжает жить так, будто ничего не произошло.

Лица не исчезали.
Они лишь постепенно теряли выражение, словно жизнь слишком долго проходила мимо них на высокой скорости.

Иногда усталость выглядит не как слабость, а как очень долгая форма выживания.

Город продолжал работать идеально.
И именно это пугало больше всего.

Чем быстрее становился мир, тем осторожнее люди начинали расходовать собственные чувства.

Однажды человек замечает, что живёт уже не внутри жизни, а внутри расписания.

Свет в окнах был похож не на уют, а на маленькое сопротивление темноте.

Самые тихие формы одиночества обычно выглядят совершенно нормально со стороны.

Что происходит с человеком, если его жизнь с самого детства превращают в тщательно рассчитанный маршрут?

Кай растет в доме, где молчание важнее признаний, а каждое слово должно быть произнесено в правильный момент. Его учат наблюдать, ждать, не торопиться и не оставлять следов там, где след может стать обвинением. Постепенно он понимает, что его готовят не к обычной жизни, а к роли, смысл которой ему не раскрывают до конца.

Когда он возвращается в страну своего происхождения, его путь начинает входить в самую глубину власти. Сначала он кажется лишь человеком, умеющим сглаживать конфликты и находить точные формулировки. Затем становится незаменимым. А потом сама система начинает двигаться вокруг него, уже не спрашивая, кто он на самом деле: спаситель, инструмент, предатель или единственный возможный результат долгого расчета.

Это роман о власти без громкого переворота, о памяти, которую нельзя стереть, о любви, превращенной в часть политического уравнения, и о человеке, который поднимается к вершине так тихо, что никто не замечает момента, когда путь перестает принадлежать ему.